«Мы последняя защита от Трампа». Статья Дарона Аджемоглу в Foreign Policy
flickr/Matt Johnson

«Мы последняя защита от Трампа». Статья Дарона Аджемоглу в Foreign Policy

Американские институты изначально не были предназначены для сопротивления современному авторитарному лидеру, считает известный американский экономист, соавтор книги и одноименного блога «Why nations fail» Дарон Аджемоглу. Теперь эта задача ложится на плечи гражданского общества, написал Аджемоглу на сайте журнала Foreign Policy в авторской статье за несколько дней до инаугурации нового президента США Дональда Трампа, которая пройдет сегодня, 20 января. Reed публикует полный перевод этого текста.

Во второй половине XX века основная угроза демократии исходила от людей в военной форме. Развитию молодых демократий, таких как Аргентина, Бразилия, Чили, Таиланд и Турция, препятствовали десятки военных переворотов. Поэтому для государств, которые надеялись защититься от вмешательства военных во внутренние дела, западноевропейские и американские институты, наделявшие избираемые гражданские правительства всей политической властью, представлялись как образец для подражания. Они помогали наиболее эффективно обеспечить то, чтобы демократия, как выразились Хуан Линц и Альфред Степан (эти два ученых написали в соавторстве несколько работ, посвященных политическим режимам и переходам к демократии, — Reed), стала «единственно возможным вариантом» общественного развития.

Никто и не предполагал, что западные институты могут повлечь за собой другую угрозу демократии — единоличное правление, при котором такие гражданские государственные институты, как бюрократия и суды, будут подчинены непосредственно исполнительной власти, а границы между интересами государства и правителя начнут исчезать. Большинство было уверенно в том, что о единоличном правлении можно говорить только в случае с худшими из слабых диктатур: например, Мобуту Сесе Секо в Заире, Даниэля арапа Мои в Кении и Сани Абачи в Нигерии. По тогдашнему убеждению, система сдержек и противовесов, лежащая в основе западных институтов власти, исключала любую такую узурпацию.

Однако сегодня оказывается, что у современной демократии свои подводные камни: не столько уязвимость перед военными, замышляющими правительственный переворот, сколько разрушение государственных институтов изнутри и зарождение особого вида единоличного правления. Среди примеров здесь можно выделить Венесуэлу при Уго Чавесе, Россию при Владимире Путине и Турцию при Реджепе Тайипе Эрдогане. От правления Мобуту, арапа Мои и Абачи такие режимы отличаются тем, что они создаются демократически избранными лидерами и сохраняют намного большую степень легитимности в глазах значительной части населения. Но мы все же наблюдаем и то, как сам процесс их возникновения наносит необратимый урон институтам власти и обесценивает демократию.

Теперь же к упомянутым примерам можно отнести и Америку при Дональде Трампе.

По-видимому, у Трампа есть несколько общих политических целей и стратегий с Чавесом, Путиным и Эрдоганом. Как и они, он, похоже, мало уважает принципы верховенства закона и независимости государственных институтов, которые он расценивает как преграды к собственной власти. Как и они, он почти не видит разницы между национальными и личными интересами. Как и они, он не терпит критику и использует давнюю стратегию поощрения преданности, наблюдаемую в его последних кадровых назначениях на высокие должности. И венчает все это его непоколебимая вера в собственные силы.

Что делает Америку уязвимой к ошеломительному воздействию такой угрозы, так это наша нерушимая — и устаревшая — вера в знаменитую силу наших институтов. Безусловно, Соединенные Штаты имеют намного более прочные институциональные основы и уникальную систему сдержек и противовесов, которых и вовсе не было в Венесуэле, России и Турции. Однако большая их часть все же остается малоэффективной против нынешней угрозы. Американские институты власти сегодня не просто мало подготовлены к тому, чтобы противостоять Трампу, — порой они могут, по сути, ставать ему опорой.

Изначальная защита от любой личной угрозы американским институтам — это хваленый американский принцип разделения властей. Законодательная власть, избираемая отдельно от исполнительной, должна на первых же порах предупреждать попытки превышения полномочий президента. И эта схема действительно часто срабатывала, когда они были отдельны, а конгрессмены были верны желаниям своих избирателей и собственным принципам.

Впрочем, намного менее вероятно, что сейчас это будет работать так же, из-за исторического усиления разногласий между республиканцами и демократами, а также заявленного перехода к партийной дисциплине. Как отмечают Нолан Маккарти, Кит Пул и Говард Розенталь в книге «Поляризованная Америка», члены Палаты представителей и сенаторы теперь вряд ли смогут отклониться от линии своей партии.

Подобное усиление партийной приверженности возникло в самый неподходящий момент, как раз когда защита от нее требуется больше всего.

Но учитывая то, как быстро Республиканская партия перегруппировалась вокруг Трампа по большинству вопросов, с некоторой долей оптимизма можно ожидать принципиальное сопротивление его кадровым назначениям и большинству инициативам со стороны Конгресса, в котором преобладают республиканцы.

Ограничение президентской власти независимой судебной системой — вторым компонентом механизма разделения властей, в свою очередь, также вряд ли возможно. По правде говоря, независимость судебной власти в Соединенных Штатах всегда была немного сомнительной, зависящей больше от юридических норм, чем от правил. Президент не только назначает судей Верховного суда и высших федеральных судей (прерогатива, которую Трамп, видимо, намерен использовать полностью), но также контролирует Министерство юстиции через генерального прокурора. Любое институциональное сопротивление неподходящим кандидатурам может исходить только от Конгресса, который, как было упомянуто, готов принять все обманные махинации Трампа. Поэтому выходит, что судебные органы также склонны уступить новому президенту.

Однако самую слабую точку Америки в контексте противостояния единоличному правлению можно найти в исключительной связи ее исполнительной власти с институтом, который являет собой сущность государства, — бюрократией. Во многих других странах, таких как Великобритания и Канада, где большая часть бюрократии и высших чиновников — это беспартийные гражданские служащие, государственные органы могут осуществлять управление и при этом оставаться независимыми от попыток исполнительной власти установить единоличное правление. По-другому же обстоят дела в Соединенных Штатах, где Трамп распределит 4 тысячи высоких государственных и судебных должностей между своими людьми и сформирует тем самым бюрократический аппарат, готовый исполнять его личные приказы. Подобные ему лидеры, такие как Чавес, Путин и Эрдоган, вынуждены были добиваться такой власти более медленными темпами. Эрдоган, например, до сих пор скован длительной борьбой за изменение турецкой Конституции, чтобы официально вступить в расширенные исполнительные полномочия, несмотря на то что на практике он уже обрел многие из них.

Почему же Соединенные Штаты так беззащитны перед угрозой Трампа? Дело в том, что по большему счету так задумали отцы-основатели. Как утверждает Вуди Холтон в книгах «Непокорные американцы» и «Истоки Конституции», помимо акцента на принципе разделения властей, изложенном в «Записках федералиста», Александр Гамильтон, Джеймс Мэдисон и Джордж Вашингтон в основном боролись за то, чтобы создать сильное федеральное правительство и ограничить чрезмерную власть, предоставленную штатам «Статьями Конфедерации» и приведшую страну практически к полному хаосу. Принцип разделения властей задумывался лишь как противовес подобному сильному президентству.

И в этом они преуспели, но лишь отчасти. Президент США действительно обладает огромной властью в том, чтобы определять не только внешнюю, но и внутреннюю политику, особенно если сможет заручиться поддержкой Конгресса. Тем не менее его возможности весьма ограничены в том, что касается законов штатов, — вынужденная уступка Отцов-основателей в пользу влиятельных представителей штатов, чтобы добиться поддержки Конституции. В этом и заключается причина того, почему самое сильное сопротивление Трампу уже наблюдается в таких штатах, как Нью-Йорк и Калифорния, чьи губернаторы обязались выступить против его иммиграционной политики.

Но со временем федеральное правительство расширилось, так как по необходимости и собственному выбору взяло на себя еще больше обязанностей во внутренней и внешней политике. У штатов же, напротив, осталось еще меньше власти, чем в конце XVIII века. Так, штаты Массачусетс и Вермонт могут противиться федеральному курсу, создавая, быть может, небольшие отдушины для либеральной политики. Однако они почти не могут оказать влияния на высшие уровни правительства, включая федеральную судебную систему, десятки основных государственных учреждений, торговую, финансово-бюджетную, а также внешнюю политику. При этом они мало могут повлиять и на восприятие нового курса политики США в умах американцев и мировой общественности.

Такое положение вещей оставляет в нашем распоряжении единственную реальную защиту, которую как не задумывали, так и не особо одобряли отцы-основатели: бдительность и протест гражданского общества.

На самом деле для Соединенных Штатов это не в новость. Записанное в Конституции может дать нации лишь столько, сколь сильно она хочет это отстаивать. В каждом конституционном проекте есть свои лазейки, и с каждым веком появляются все новые вызовы, которые не могли предусмотреть даже его дальновидные авторы.

Нехватка — и, по сути, активное препятствование — прямому общественному участию в государственной политике — ахиллесова пята большинства развивающихся демократий. Многие лидеры молодых государств XX века, провозгласившие своей целью создание демократического режима, делали все, чтобы предотвратить формирование гражданского общества, свободных СМИ, а также участие локальных субъектов в общегосударственной политике. Использовали же они их только для мобилизации сторонников в борьбе против других лидеров, претендующих на власть. И эта стратегия обрекала такие демократии на постоянную слабость.

То, как это происходит, мы наблюдали в Венесуэле, России и Турции, где десятки, если не сотни лет несвободных СМИ и обессиленного гражданского общества стали залогом непоколебимости единоличного правления. Нам же должна помочь американская традиция свободной, непокорной журналистики, с ее охотниками за сенсациями и протестными движениями, уходящими корнями к народникам и прогрессистам.

Но все же есть причины опасаться того, что и этот последний рычаг влияния на исполнительную власть тоже может сломаться. Трампа начинают принимать и признавать американская элита и широкая общественность. Сам факт того, что он будет следующим президентом США, наделяет его огромным авторитетом и почетом. Мы жадно следим за его назначениями, многочисленными интервью, а также потоком сознания в Твиттере. Многие ученые и интеллектуалы пытаются отыскать в них светлые стороны и отчаянно надеются, что Трамп будет управлять как умеренный республиканец. Ряд моих коллег-экономистов стремятся предоставить ему свои советы, только чтобы он не осуществил свои катастрофические предвыборные обещания в сфере экономики.

Когда немыслимое прежде стает нормой, многим очень легко потерять или, по крайней мере, игнорировать свой моральный компас. То, как скоро будут широко приняты уже ставшие брендом риторика Трампа, направленная против иммигрантов и мусульман, его некомпетентность во внешней политике, а также слияние семейных и государственных дел, — не просто повод для мимолетного беспокойства.

Мы должны постоянно напоминать себе о том, что мы живем уже не в привычные времена, а будущее заветных для нас институтов зависит не только от других, но и от нас самих, и все мы несем за них личную ответственность. Если же мы проиграем их потенциальному авторитарному лидеру, то винить нужно будет только нас. Потому что мы — последняя защита от Трампа.

Перевод: Ольга Васильченко

Как экономическая свобода способствует расширению прав и возможностей женщин

Альтернативные сообщества. Как жить параллельно «государству» сегодня

Новый рейтинг экономической свободы: Украина 149-я из 159 стран. Почему это важно?

Почему полезно (и вредно) сравнивать уровень свободы в России и Украине